Скульптор Владимир Слободчиков: Нынешнее время – не для большого искусства! / Интервью / Арт-Беларусь

Скульптор Владимир Слободчиков: Нынешнее время – не для большого искусства!

Владимир Слободчиков – известный белорусский скульптор, возглавляет кафедру скульптуры Белорусской государственной академии искусств. Критики считают, что пластический язык скульптурных произведений Слободчикова отличается легкостью и элегантностью. Скульптор экспериментирует с новыми материалами и технологиями обработки, много внимания уделяет расширению образности произведения через выразительность силуэта, его знаковость.

Слободчиков награжден медалью Франциска Скорины. Является создателем скульптурного образа специального приза президента Республики Беларусь «Через искусство к миру и взаимопониманию» для «Славянского базара в Витебске».

Слободчиков – автор мемориальных знаков, установленных в женском концлагере «Равенсбрюк» и в концлагере «Заксенхаузен» в Германии, скульптурного рельефа «Осенние праздники» для здания Национальной библиотеки Беларуси, памятника «Сыновьям Речицы», надмогильного памятника народной артистке Беларуси Стефании Станюте, скульптур «Четырех пор года» для Дворца Румянцевых-Паскевичей в Гомеле, памятников, посвященных воинам-интернационалистам в Речице, Бобруйске, мемориального знака «Золотой фолиант» в Борисове, памятника «Детям войны» в Могилеве и других произведений.

Владимир Слободчиков стал гостем Алексея Вайткуна в эфире TUT.BY и ответил на вопросы журналиста в рамках проекта «Личное дело».

Вы возглавляете кафедру скульптуры Белорусской государственной Академии искусств. Сколько Вы являетесь ее руководителем?

Уже около 20 лет. Мне было 37 лет, когда я пришел в Академию, будучи еще молодым художником.

20 лет?

Эта кафедра создалась в 1953 году скульптором, народным художником СССР Андреем Онуфриевичем Бембелем. Затем кафедрой руководил Анатолий Александрович Аникейчик, который был также и моим педагогом. А после его кончины меня пригласили здесь заведовать и преподавать.

Каково это, когда тебя приглашают на работу, а ты знаешь, что до тебя там работал Аникейчик, а до него – Бембель?

Очень сложно. Я так переживал! Было настолько тяжело морально переступить или даже стать в ряд заведующих, ряд твоих предыдущих педагогов… И это было очень тяжело психологически, потому что дух предыдущих корифеев скульптуры все еще там витал. Нужно было органично войти, не нарушая прежнее и создавая что-то новое, что-то свое…

На Ваш взгляд, отношение к скульптуре и сама скульптура как-то эволюционировали за эти 20 лет?

Я думаю, да. Для меня, как для человека, это небольшой срок – в работе эти 20 лет пролетели незаметно. Конечно же, я и сам хотел, чтобы что-то менялось. Были и новые идеи, когда я только пришел. Я видел, что эти идеи могут быть как-то воплощены. И потом… Время было другое. Но оно постоянно менялось. Поэтому и я старался как-то менять сам принцип работы кафедры.

Буквально перед приходом в студию я читал работу одного молодого скульптора, который занимается в аспирантуре, о создании белорусской школы скульптуры. И в этот период этап создания этой школы завершился. Видимо, она создавалась не так уж и долго по времени, как школы той же итальянской или французской скульптуры. Мы еще относительно молоды – академии всего 65 лет, школе искусств – более 100 лет. И этот очередной этап прошел буквально за какие-то 20 лет.

Скажите, Вам нравится ваша работа?

Вопрос очень сложный. Одно время я все время порывался уйти. С самого первого дня у меня не было желания находиться долго в Академии, я не хотел работать педагогом, а хотел быть художником. И именно это меня часто внутренне разрывало на две части.

В какие моменты у Вас появляется желание творить?

Творить хочется всегда. Но не всегда на это есть время. А бывает, что и не получается найти это время, а желание все еще есть.

У меня сформировался своеобразный ритм, по которому я уже давно живу. Я творю, когда освобождаюсь от своих дел и иду в мастерскую.

Вы сами для себя место в этой жизни и творчестве определили?

Если не бравировать, то мы все где-то ощущаем себя на своем месте. У каждого внутри есть своеобразное мерило, которое четко определяет – лжешь ты или говоришь правду, сделал ли ты достойную вещь или не совсем. Но при людях очень сложно говорить, кто ты и что ты есть. Лучше пусть они потом скажут, кто ты есть во всем этом.

Анализ Вам присущ?

Конечно. Он присущ каждому. Мы просто можем его не замечать или чуть отодвигать в сторону. Но мы ведь знаем, что та или иная работа чего-то стоит и что эта работа сделана не на уровне Минска или Минской области, а допустим, на уровне Европы.

Чем этот уровень Вы определяете для себя?

Аналогами. Аналогами работ живущих современников или мастеров предыдущих поколений.

То есть сравнить. А можно обычному человеку, далекому от скульптуры, разобраться?

Обычному человеку это сделать сложно. Я, например, считаю себя дилетантом в музыке. Даже в живописи я не профессионал, хоть и художник. Живопись я ощущаю по-своему, как скульптор. Или, например, недавно был чемпионат мира по футболу. Я вижу команду в целом, как она играет. Но те или иные ошибки на поле я не замечаю. Так и в скульптуре. Чтобы в ней хорошо разбираться – ею и в ней надо жить, быть, творить…

Возможно, в таких вещах главным являются не детали, а сама атмосфера? Можно не разбираться в музыке, но ощущать ту атмосферу, энергетику, которую она создает, несет на каком-то своем уровне, эмоциональном, наверное?

Приблизительно это я и наблюдаю. Но поставить какую-то оценку той или иной музыкальной группе очень сложно. Я могу высказать лишь свое мнение.

А свое мнение по поводу работы коллег-скульпторов вы высказываете?

Если меня попросят сказать, то я скажу.

А если не попросят?

А зачем тогда говорить?

Если не попросят, а Вы понимаете, что это плохо?

Если только в этом будет острая необходимость… Но если я увижу работу скульптора, я не буду бегать и говорить, что его работа плохая.

Если будет нужна критическая оценка работе, тогда я выскажусь.

Если Вас спросят, а окажется, что работа плохая? Скажете об этом?

Я стараюсь говорить правду. Но в такой ситуации очень сложно, особенно если это касается друзей.

Что в Вашем преподавании первично, а что вторично?

В Академии я веду композицию и скульптуру. Я считаю, что момент ремесленничества, момент знания анатомии и пластики – все это вторичные моменты. А первичные – это развитие личных взглядов на скульптуру и ее понимание…

К вопросу о понимании… Скажите, где находится грань между пошлым и не пошлым? Это можно почувствовать?

Это очень сложно ощутить. Мы же видим, когда идем по городу, как одеты люди. Я понимаю, что можно идти в ногу со временем или отставать от моды, но мы всегда видим, как одет человек – со вкусом или без него. Также можно рассмотреть в качестве примера то, как человек готовит пищу. Он может взять вкусные продукты, а приготовит совершенно непригодную для употребления еду. Эта грань очень сложная. А сейчас она стала еще сложнее, так как сегодня большое количество информации, много красивых журналов, вещей, а также много и замаскированных под красивое. Ведь это же надо продать. Также мы видим, что потребность среднего класса одна, а потребность высшего общества – уже иная. Это в очередной раз подтверждает, что очень сложно найти ту самую грань.

Наверное, это все на уровне ощущений происходит?

Наверное.

Скажите, а насколько сложно придать чувствам форму?

Думаю, сложно. Здесь все зависит от поставленной задачи. Может быть, человека интересует формальная скульптура. А чувственная сторона его не очень-то и волнует.

То есть для него главное, чтобы все было сделано грамотно и по технологии? Вы это имеете в виду, говоря о формальности скульптуры?

Нет. Формальная – это когда сама форма имеет высокий уровень эстетики, равновесие частей, пространственное расположение частей в среде.

Вы это говорите к тому, что чувств может и не быть?

Чувства могут быть в этой работе. Например, взять того же Генри Мура, английского скульптора, или Осипа Цадкина, французского скульптора, у которых было достаточно формальных работ. Так вот там чувства уже вторичны, а на первом месте – формальное размещение вещей.

Но есть и другая сторона скульптуры – чувственная. Взять того же Джакомо Манцу, итальянского скульптора, или Огюста Родена, французского скульптора.

Например, Огюст Роден и Антуан Бурдель. Бурдель более формален и менее чувственен, а Роден более эмоционален, но у его работ нет четкой грани формального искусства. Поэтому здесь задача художника заключается именно в том, как и чем он занимается.

Был такой период, когда меня совершенно не интересовала чувственная сторона, а больше привлекала сама фигура, которую я вытягивал в пропорциях, делал скульптуру стилизованной. Меня не интересовали, допустим, пальцы, коленки или грудь. Мне была интересна сама фигура, ее форма. Сегодня я уже больше занимаюсь более чувственной и драматичной пластикой.

А что на это повлияло?

Другое время, и у меня сегодня уже немного иные задачи. Мои сегодняшние работы требуют именно эмоционального подхода. Хотя у меня есть и формальные работы, одна из которых сейчас находится в Полоцке: «Рыба в лучах солнца» – условная лодка, лучи, рыбка и две фигурки – мужчины и женщины. Это и есть равновесие частей в пространстве или гармония в жизни.

А что, в первую очередь, было присуще советской скульптурной школе – формальность или чувственность?

Думаю, что больше там были чувства и даже пафос – своего рода плакатные чувства. Помните: «Ты записался добровольцем?» или «Родина-мать зовет!». Это пафосные плакатные эмоции. В скульптуре было точно так же. Взять тот же Мамаев курган в Волгограде, вспомните главную скульптуру – четкая пафосная эмоциональность и возвышенные чувства.

Вы лепите фигуры людей. Это подразумевает, что вы их «видите», ощущаете? Что видит скульптор?

Видимо, дух. Для меня важнее, скорее, не внешняя, а духовная сторона. Я могу совершенно спокойно ощущать человека в темноте. Например, не видя, я буду вас ощущать, общаясь с вами. В любом случае это рисует мне определенный образ.

Возьмите того же Амедео Модильяни, выдающегося итальянского художника, или того же Альберто Джакометти, швейцарского скульптора, – их работы имеют утонченные формы. Это же просто дух, это не формальность. Ведь перед тем же Джакометти сидел обычный натурщик, а он вытягивает его по профилю, по горизонтали и вертикали, тем самым совершенно видоизменяя человека. Так и получается то главное, что находится внутри. Джакометти, как творец, лепил дух человека. И для него это и было главным.

Получается, он видел этого натурщика именно таким?

Наверное, да.

Вы так интересно сказали: могу ощущать людей в темноте. Насколько же одна душа может ощутить другую, даже не видя друг друга…

Глаза являются дополнением ко всем нашим органам. А вот интуитивное, духовное ощущение человека является очень важным, особенно для творческого человека.

Когда Вы оцениваете людей профессионально, как скульптор, то на что вы смотрите в первую очередь?

Как говорят: «Нет плохих натурщиков. Есть плохие художники». Всех я вижу по-разному. Например, женщин я вижу в одном ключе, а мужчин уже в другом. Но бывают моменты, когда люди меня очень поражают. Например, видя Вас, я уже вижу определенный образ, который меня поражает. Возможно, видя кого-то другого, я бы тоже что-то увидел. Но это совершенно не значит, что я вижу Вас уже в мраморе или гипсе. Нет. Но если бы я лепил Вас, то сделал бы именно так, как хотел. Это своего рода интрига.

Скажите, а какая скульптура сегодня востребована в Беларуси?

Возьмем Минск. Когда едешь по городу, то видишь, что на улицах довольно часто встречаются жанровые скульптуры. И хотя Минск и европейский город, но в скульптуре он немножко отстает. Работ мало, скульптур мало. И просматривается тенденция к одному виду скульптуры – жанровым вещам или, так сказать, – различным живым сценкам, не совсем глубоким по смыслу. Это хорошо, но этим нельзя себя ограничивать. Нужна и другая скульптура – более современная, формальная, более умная, чтобы человек не просто, как манную кашу, съел свои эмоции возле «читающего почтальона», а чтобы еще и подумать пришлось: а что это здесь такое изображено?

Легко такой работе сегодня появиться?

Наш город вполне может позволить себе приобрести скульптуры совершенно иного качества и иного назначения. Потенциал наших скульпторов сегодня очень высок. У нас в Минске более 100 скульпторов, которые сегодня состоят в Союзе художников. Конкуренция жесточайшая.
Сегодня строятся красивые современные здания. Они имеют совершенно новые формы. А мы все делаем какие-то скульптуры – чуть ли не в лаптях.

А сегодняшняя скульптура звучит в унисон, скажем, с современной архитектурой?

Конечно. Года три назад в Минске была огромная выставка скульптур, где можно было увидеть самые разные варианты – красивые граниты, интересные формообразования.

Со своими работами я бывал в Китае, Дубае, Турции. Сегодня мои работы находятся в Германии. Там я могу делать более свободные и незакрепощенные вещи.

А что Вам мешает это делать здесь?

Здесь надо, чтобы этого захотел и заказчик.

Возвращаемся к тому, о чем уже говорили – зависимость от заказчика…

Так любая скульптура требует нормальных денег. Нужно, чтобы эти деньги выделял город. Но пока еще у нас с этим дефицит.

Какое будущее у скульптуры? Каким Вы его видите?

Я все-таки верю в понимание скульптуры, в любовь к скульптуре, в уважение к ней – чтобы не было вандализма. Я думаю, что наше общество будет-таки нуждаться в скульптуре. Во все времена скульптура была востребована и обществом, и средой. И хочется верить, что также будет и в будущем.
  • 0
  • 22 ноября 2010, 02:57
  • admin

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.